Шоу «вДудь» (vDud Show) - Познер - о цензуре, страхе и Путине | vDud #34 Lyrics
  • #
  • A
  • B
  • C
  • D
  • E
  • F
  • G
  • H
  • I
  • J
  • K
  • L
  • M
  • N
  • O
  • P
  • Q
  • R
  • S
  • T
  • U
  • V
  • W
  • X
  • Y
  • Z
  • Send a Lyrics

    Познер - о цензуре, страхе и Путине | vDud #34

    Мы уверены —

    вы всегда найдете в «Эльдорадо» лучшую цену.

    — А если найду дешевле?

    — Вернут разницу! Еще и бонус 10% добавят.

    «Эльдорадо». Качество по лучшей цене.

    — Какой-то Дудь будет вместо Познера.

    — Не «какой-то».

    — …и выйти просто королем мира.

    — Чего?

    — Вы не любите эту страну.

    — А вы набирали?

    — С этим человеком я в одном поле срать не сяду.

    — Красавчик.

    (музыкальная заставка)

    — Когда мы договаривались с вами об интервью, вы согласились

    и поставили ровно одно условие:

    чтобы это интервью было как бы в прямом эфире,

    то есть все идет в эфир,

    от первого до последнего слова, никакой редактуры.

    Почему?

    — Потому что у меня есть большой опыт,

    когда записывают, потом начинают редактировать.

    Причем необязательно со зла.

    Ну, переставляют какие-то вещи или что-то убирают,

    потому что кажется, что лучше бы.

    А потом все равно пишут больше, чем надо, поэтому обязательно что-то надо убирать.

    Мне не нравится это, я лучше…

    То, что я сказал, то я и сказал.

    Я не могу сказать: «Нет, это было не так».

    Это именно так. Но зато это я сказал, и на этом этот вопрос закрыт.

    — Угу.

    Вы очень много передвигаетесь.

    Расскажите, где вы были за последние семь дней?

    — За последние семь дней я был два раза

    в Екатеринбурге, один раз в Новосибирске,

    один раз в Ростове-на-Дону…

    — Два раза в Екатеринбурге за семь дней?

    — Да-да.
    — А что вы там делали, если вкратце?

    — У меня были там встречи.

    — Я выступал.
    — Угу.

    — И два раза вы выступали в Екатерибурге?
    — Да.

    — Два раза в этом городе собрались на Познера в течение недели.

    — Но разные люди совсем.
    — Угу.

    — Что-то, видимо, было общественное, то есть для людей…

    — Просто в одном случае это компания просила,

    а в другом это было просто такое…

    — Творческий вечер для сотрудников.
    — Ну в общем, так.

    — Если не большинство, то многие ваши мастер-классы,

    не те, которые были у компаний, а в принципе те встречи, которые вы проводите публично,

    собирают людей, которые либо уже в журналистике,

    либо хотят стать.

    Ну, например, встреча со студентами.

    Вас могут спрашивать о профессии, задают вопросы…

    Как вы сами себя чувствуете при этом?

    У вас нет ощущения, что люди

    собираются выбрать ремесло,

    которое сейчас находится в жесточайшем кризисе,

    и, в общем-то не нужно ни государству, ни, есть подозрение, стране.

    — Ну, во-первых, это не мастер-классы.

    Мастер-классы это все-таки когда я

    делюсь непосредственно профессиональным опытом с людьми, которые этим занимаются.

    — Угу.
    — Это встреча с публикой.

    Там публика большая, может быть полторы тысячи.

    — И как вы понимаете, это совсем не те, которые хотят в журналистику.
    — Я надеюсь на это.

    — Ну вот да, я тоже вот.

    Поэтому уже этот вопрос как бы снимается.

    Да, бывают люди, которые говорят: «Вот я начинающий журналист»

    или «Я мечтаю быть журналистом».

    Им я говорю:

    «Если вы мечтаете — забудьте, этого делать не надо.

    В нашей стране сегодня это совершенно ни к чему.

    Или же просто вы чувствуете, что у вас нет другого пути,

    что судьба вас назначила журналистом —

    тогда имейте в виду, что это будет очень трудно вам».

    Поэтому у меня нет такого ощущения, о котором говорили вы.

    Вот когда я на факультете журналистики выступаю,

    вот такое ощущение есть, я им всем говорю,

    что в России сегодня нет журналистики.

    А есть журналисты, отдельно взятые.

    Журналистика как профессия —

    ее нет сейчас; она, может, возникнет, я уверен даже,

    что она снова возникнет…

    — Когда?
    — …как некая «четвертая власть».

    — Вот предсказывать я не мастак.

    Я просто уверен, что это будет, потому что

    без этой профессии ни одно государство существовать не может.

    А давайте просто простой прогноз. Как вы думаете, я доживу до этого?

    — А вам сколько лет?

    — Тридцать. Тридцать один.

    — Я думаю, что да.
    — Угу.

    — Если вы будете долго жить.
    — А-а. Спасибо.

    — Главным медиа-ньюсмейкером прошлой недели

    стал человек, которого зовут Артем Шейнин,

    ведущий одной из пропагандистских программ на Первом канале.

    Для тех, кто не знает: Артем Шейнин — это тот человек, который год назад

    широкую известность приобрел, когда в эфире во время дискуссии с одним из гостей сказал:

    «Да, я убивал людей».

    Причем сделал это с такой, довольно страшной, бравадой.

    А на прошлой неделе он в буквальном смысле наехал

    на одного из гостей, который был в эфире.

    Эксперт Майкл Бом — есть такой американский журналист,

    и Артем Шейнин будучи ведущим программы,

    ведущим программы,

    пошел на него с абсолютно хамской аргументацией:

    «Я сказал сидеть!»

    Вот так вот.

    Э-э…

    Все это было бы ни к чему, если бы, готовясь к программе, я не наткнулся на факт,

    который лично мне раньше был неизвестен.

    Артем Шейнин — чуть ли не десять лет

    один из ведущих игроков вашей команды.

    Человек, который делает с вами самые разные проекты,

    и человек, который работал шеф-редактором программы «Познер».

    У меня возникает один вопрос,

    складывая то, что было год назад, в меньшей степени,

    и то, что было на этой неделе:

    как… это… возможно?

    Я работаю с… Шейниным тринадцать лет,

    если не больше.

    — Еще тогда, когда я делал программу «Времена».
    — Угу.

    — Он тогда не был шеф-редактором, но он работал все равно, он был одним из…

    …из той группы, которая делала эту программу.

    А потом он действительно стал шеф-редактором

    и программы «Времена» —

    потом, когда она приказала долго жить —

    то программы «Познер».

    Кроме того,

    он ездил с нашей группой

    на съемки некоторых фильмов, в частности:

    «Одноэтажная Америка»,

    Франция,

    Италия и Германия.

    — А, и Израиль.
    — Угу.

    Ну, после этого он уже перестал ездить, поскольку у него появилась

    экранная работа, я так бы это назвал.

    Он и по-прежнему является шеф-редактором

    моей программы, ну, так называется его должность.

    Он ничего не редактирует.

    Он, по сути дела, тот человек, который организует.

    Когда кого-то приглашают —

    чтоб была студия, чтоб поехали…

    — …за этим человеком, и так далее.
    — Завхоз.

    — Ну завхоз…

    Знаете, вот желание принизить, оно, конечно, хорошее…

    Завхоз — это не очень…

    По крайней мере в нашей стране, ведь завхоз…

    — Замечательная профессия.
    — Ну, понимать, что это нужный человек,

    но в то же время…

    Вы бы хотели быть завхозом? Ну в общем, нет.

    Знаете, я думаю так.

    Вот.

    Он абсолютно не имеет отношения никакого к содержанию

    программы.

    Вот.

    Что касается его…

    — …ну что ли, скажем так, политических взглядов…
    — Угу.

    — …то я с ним об этом не говорю, и он со мной не говорит.

    Я более скажу, скажу так, что

    я просто как бы этого не замечаю.

    — Но вам стыдно за выходку прошлой недели?

    — Я не могу…

    Мне бывает стыдно за себя.

    За других мне не может быть стыдно.

    Мне это неприятно? Неприятно.

    — Ну, просто смотрите, Владимир Владимирович, я не собираюсь, в отличие от большинства других…

    — Он, он… Послушайте.
    — Ну, просто смотрите, Владимир Владимирович, я не собираюсь, в отличие от большинства других…

    Он товарищ. Мой.
    — Ну, просто смотрите, Владимир Владимирович, я не собираюсь, в отличие от большинства других…

    Он товарищ. Мой.

    Он, я знаю точно,

    эм-м-м…

    …сделает все возможное,

    чтобы мне помочь, если мне будет плохо.

    Он преданный человек.

    И это факт.

    А то, что мы с ним смотрим на мир совершенно по-разному…

    Кстати, это обнаружилось именно

    с тем, когда он начал выходить в этой программе, потому что так…

    …мы об этих вещах не говорили.

    Ну смотрите, Владимир Владимирович.

    Я не собираюсь, в отличие от большинства коллег — они много раз с вами говорили.

    Простой разговор с вами —

    вы делаете очень достойную программу в вечернее время,

    а в дневное время там творится всякий треш.

    Про это я говорить не собираюсь ни в коем случае, вы много раз объясняли,

    почему так происходит, и все остальное.

    Просто вы,

    автор знаменитой фразы во время…

    одного из телемостов, когда предатель родины,

    изменник родины появился — я, к сожалению, не помню его фамилию —

    фраза, которую вы на английском сказали, по поводу того, что:

    «У нас есть поговорка —

    с этим человеком я в одном поле срать не сяду».

    — Да.

    — Как с человеком, который так ведет себя в кадре,

    который так односторонне освещает то, что происходит в мире,

    который закапывает нашу с вами профессию в землю,

    вы можете делать одну программу?

    Разве это не та же категория про «срать в одном поле»?

    — Ну, во-первых, давайте так: это был не телемост.

    На всякий случай просто.

    Если вы готовитесь, вы должны знать точно, что я делал.

    Это я выходил в американском эфире.

    И действительно в программе

    был бывший наш представитель

    в Объединенных Нациях, который перешел туда — и действительно я эту фразу сказал.

    И то, о чем вы мне говорите сейчас —

    я вам прямо скажу, что мне очень трудно.

    Мы много лет работаем с человеком.

    И у меня не было никогда никаких,

    никакого повода

    о нем говорить плохо.

    — Разные точки зрения — это еще не повод…
    — Абсолютно.

    — И то, что происходит сейчас —

    я могу только вам сказать, что мне это тяжело.

    — А сейчас будет… музыка!

    [играет музыка с сильным битом]

    — Здорово, когда не нам платить.

    [играет панк]
    Никогда не скажу тебе,

    Как же я боюсь, как же я боюсь, каждой рваною…

    — Бр-р-р-р!

    «Порнофильмы»! Одна из любимых моих панк-команд

    записала новый альбом, и это просто чума!

    Я гоняю его уже целую неделю, и не могу остановиться!

    А на максимальном качестве слушать

    и панкуху, и рэпчину, и всю остальную музыку

    мне помогает вот эта замечательная штука.

    JBL Boombox —

    новая акустическая система от компании Harman

    с совершенно сумасшедшими характеристиками.

    Легендарный звук JBL.

    Мощность — 60 Вт.

    Несколько режимов прослушивания.

    В зависимости от ситуации можно выбрать режим «В помещении»

    для максимальной реалистичности звука

    или режим «На улице»

    для максимальной (громко) громкости!

    Специальная защита от воды по стандарту IPX7 —

    с колонкой ничего не случится, даже если вы уроните ее в воду

    или попадете под дождь.

    Аккумулятор с рекордной емкостью

    20 тысяч миллиампер-часов.

    Выдерживает 24 часа нон-стоп.

    В общем, бомбический аксессуар

    для дома, отдыха,

    занятий спортом —

    если любите музло так же, как я.

    Ну и самое главное:

    JBL Boombox в ноябре

    только в «Эльдорадо».

    Поэтому ныряем по ссылке в описании

    переходим на сайт «Эльдорадо»,

    вводим промокод ЭЛЬДОВДУДЬ,

    получаем скидку 2 тысячи рублей,

    заказываем и наслаждаемся.

    Ну а мы поехали дальше.

    — Вы как-то сказали фразу

    в интервью Ксении Собчак в конце '14 года,

    в интервью на «Дожде» вы сказали:

    «Есть люди, из-за которых в России нет журналистики.

    Люди, предавшие и продавшие профессию.

    Надеюсь, когда-нибудь наступит тот день, когда им надо будет уйти».

    Вы тогда не называли полностью список…

    — …людей…
    — Я вообще никого не назвал.

    — Да, вы не назвали ни одной фамилии.

    Я попытаюсь спустя почти три года

    уточнить у вас ровно две фамилии.

    Входят ли в этот список

    Владимир Соловьев и Дмитрий Киселев?

    — Значит, я вам отвечу сейчас,

    — …но предварительно.
    — Так.

    — У меня такое есть правило:

    я о людях, которые работают в моей профессии,

    не говорю ни хорошо, ни плохо.

    Просто у меня такой принцип.

    Значит, в ответ на ваш вопрос

    я скажу так: без комментариев.

    — Владимир Владимирович, позволю вспомнить интервью, кажется, 2015 года,

    — Да, я знаю.
    — …когда вы сказали, что…

    — …«Ни Кисилеву, ни Соловьеву я руки не подам».
    — Да, да.

    — То есть вы нарушили этот принцип тогда?

    — Да, нарушил, и не хотел бы больше нарушать.

    То, что я…

    Без комментария, а дальше

    — …догадывайтесь сами.
    — Угу.

    — Еще немного про проаганду, и мы перейдем к другим, более,

    надеюсь, приятным темам — и мне, и вам.

    Просто есть один вопрос, который томит меня…

    несколько лет, с 2014, кажется, года,

    когда я чуть-чуть погрузился в историю советской пропаганды —

    совсем чуть-чуть, по спортивным делам.

    Для начала:

    вы не раз — вы писали об этом в книге,

    вы не раз говорили в этом интервью,

    что вы…м-м…

    вы каялись за то, что работали пропагандистом.

    «Это грех, который никогда не отмыть», — вы говорили.

    Есть ровно одна вещь, на которую я хотел бы навести фокус.

    1983 год.

    Советский Союз сбивает корейский «Боинг»,

    который потерялся, не выходил на связь

    и летал на территории Советского Союза в течение четырех часов.

    Наши ПВО его подбили.

    Это был гражданский «Боинг»,

    который летел из Соединенных Штатов Америки в Южную Корею.

    — Не ПВО.

    — Истребитель.
    — Истребитель, да.

    — Силы противовоздушной обороны, они это сделали.
    — Да-да.

    Диктор Кириллов, знаменитый диктор советского телевидения,

    в своих мемуарах вспоминал,

    как на советском телевидении освещали этот… это событие.

    И он вспоминал следующим образом:

    что первого сентября он готовился начать программу «Время»,

    и перед ним лежал листочек —

    листочек, в котором было написано,

    что он сейчас будет говорить.

    Там было написано, что «мы принимаем всю вину на себя».

    То, что это «роковая ошибка».

    Там «в силу этой ошибки произошла трагедия».

    Но за тридцать секунд до того, как программа «Время» началась,

    ему принесли абсолютно другую бумажку

    с абсолютно другим смыслом.

    И, цитата Кириллова:

    «Все было наоборот!

    Абсолютно наборот!

    Настоящую правду об этом эпизоде, не очень приятную,

    зрители узнали только через тридцать лет».

    Спустя несколько лет, во время уже телемоста…

    Надеюсь, тут я не ошибаюсь, в данном случае.

    Телемоста, когда граждане Америки общались с гражданами Советского Союза,

    какой-то гражданин в сером, кажется, костюме,

    американец, с усами,

    встал с микрофоном и стал спрашивать студию советскую:

    «А как вы относитесь к тому, что Советский Союз сбил «Боинг»?»

    — Считаете ли вы, что это было оправдано?

    Был ли это шпионский самолет или он просто невинно сбился с пути?

    — Фил, я позволю себе очень коротко ответить.

    Мне кажется, что у нас пошел разговор

    по той линии, о которой мы хотели, то есть

    о человеческих взаимоотношениях.

    Поэтому я могу ответить за нашу аудиторию, сказав, что да,

    мы убеждены,

    что это был самолет-шпион.

    Что это трагедия для тех людей, которые погибли,

    которые оказались пешками

    в очень страшной игре.

    Мы об этом глубоко сожалеем

    и надеемся,

    что подписанные соглашения между нашими странами,

    в частности, в области полетов в этом районе,

    сделают невозможным повторение такой авантюры.

    — Вы, находясь в Советском Союзе, взяли микрофон —

    вы вели ту студию —

    и сказали буквально следующее:

    «Я думаю, что могу ответить за нашу аудиторию.

    Да, мы убеждены, что это был самолет-шпион».

    Пардон за такую долгую подводку,

    просто, чтобы ввести в курс дела.

    Вопрос:

    вы не могли не знать

    про то, как было на самом деле.

    Хотя бы потому что вы общаетесь внутри Останкино

    и вы точно знали, как

    программе «Время», ваши коллеги,

    рассказывали бы про этот «Боинг» — что это не «Боинг»-шпион.

    Но в эфире той программы вы сказали, что это «Боинг»-шпион.

    Почему?

    — Во-первых, я абсолютно не общался и не общаюсь

    с коллегами, которые ведут новости.

    Я всегда в этом смысле был на отшибе

    и об этом листочке, о котором рассказывает Кириллов, конечно я не знал.

    Конечно я не знал.

    Когда это происходило,

    когда это происходило,

    я действительно

    должен был отвечать, наверное вы не в курсе этого,

    на вызовы американцев,

    которые спрашивали.

    И я говорил примерно следующее, что:

    «Этот самолет

    был в воздушном пространстве Советского Союза

    довольно долго.

    Не отвечал

    ни на какие сигналы, и это факт, это никто не отрицает».

    — Да.
    — Да.

    И что: «Учитывая

    то напряжение, которое тогда существовало,

    когда несмотря на неоднократные,

    даже приказы, сесть,

    он этого не сделал, и его сбили».

    Дальше я сказал так: «Как бы вы сделали,

    если бы это был советский самолет в вашем воздухе?

    По-другому?

    Вы бы не так сделали?

    Если бы он точно так же себя вел?

    Полагаю, что может быть и так».

    И действительно было ощущение,

    что это шпионский самолет.

    Это я говорил.

    — То есть, когда вы говорили… Вы были в эфире…
    — Да.

    — Вы не знали, что это не шпи…

    — А что это было? Вы знаете теперь?

    Кто-нибудь знает?

    Почему он не отвечал на все эти просьбы?

    — Там много версий…
    — Почему он шел с потушенными огнями?

    — Почему он четыре часа был над нашей территорией?

    Я бы очень хотел знать,

    кто-нибудь имеет ответ?

    Это просто ошибка?

    Почему тогда не отвечает на вызовы?

    Когда говорят: «Иначе мы откроем огонь». Почему?

    Это же… Должна же быть какая-то причина.

    Я не говорю, что это шпионский самолет.

    Я хотел бы понять — а что это?

    — Даже если бы это был самолет-шпион

    с живыми людьми, как, на ваш взгляд, нужно было поступать?

    — Не знаю, и, слава богу, не мне решать.

    Конечно, если это шпионский самолет, то там люди-шпионы.

    Это другое дело.

    Но если это специальный самолет,

    чтобы вызвать реакцию ПВО,

    чтоб потом они могли, так сказать, знать,

    где эти точки ПВО.

    Как поступать в этом деле?

    Я бы не хотел быть тем человеком,

    который должен принимать это решение.

    Это уж точно.

    Это сегодня легко сказать.

    «Ну, надо было отпустить.

    Ничего не надо было делать.

    Надо было писать ноту протеста».

    Что-нибудь такое?

    Надо вспоминать то время — «империя зла,

    которая кончит на свалке истории».

    Когда вообще мы были на грани войны.

    — Реально.
    — Да.

    — Несколько раз. Я прекрасно понимаю.
    — Да.

    — Тогда это одна из этих частей, поэтому…

    — …я не знаю.
    — Владимир Владимирович, в вашем представлении,

    — …если это самолет-шпион…
    — Да.

    — …то все, допустим, триста пассажиров —

    — …это сотрудники спецслужб в штатском?
    — Нет, конечно, разумеется нет.

    — Если это специально засланный

    с целью…

    …открыть наши ПВО,

    а там несчастные люди, которые этого не знают,

    ну что, это преступление.

    — А что важнее в данном случае все-таки?

    — Человеческая жизнь?
    — С моей личной точки зрения?

    — Конечно, я только вашу…
    — Конечно человеческая жизнь.

    — Ага.
    — Но если я военный,

    и я должен выполнить что-то —

    я не знаю, как бы я поступил, слава богу, я не военный.

    Никогда им не был. И не хочу им быть.

    (музыкальная заставка)

    — Если я ничего не путаю,

    вы вступили в третий брак в 74 года.

    — Сейчас я вспомню… Да!

    — Расскажите мне,

    как надо жить,

    чтобы в 74,

    во-первых, еще влекло к женщинам,

    а во-вторых, в общем-то, добиваться женщин.

    Что нужно делать?

    — Мне кажется, что это либо есть, либо нет.

    Я…

    Если б мне сказали, что я женюсь еще раз,

    я бы сказал, что вы обалдели совершенно.

    Это случилось и случилось.

    Но я внутренне еще довольно, видимо, молодой.

    Очевидно, да.

    Моя жена даже пришла.

    Не уверен в этом, но может быть.

    — В тот самый момент.
    — В тот самый момент!

    — А физически это спорт, это что?
    — Спорт.

    — Травы? Здравствуйте, здравствуйте.
    — Это она.

    — Не сидеть на холодном? Ну как?

    — Нет, на холодном я могу сидеть.

    — Ну спорт.

    Сегодня я играл в теннис, прежде чем с вами увидеться.

    Завтра у меня фитнес.

    Послезавтра опять теннис.

    И вот это вот — это, конечно, да.

    Но я это люблю!

    Потому что я шляпу снимаю перед теми,

    которые это делают, потому что надо.

    Я это делаю, потому что я это обожаю, понимаете?

    — Теннис для меня — это просто счастье.
    — Угу.

    — Вчера… Я даже могу лечь в четыре…

    Что будет после… Я еду брать интервью у Ассанжа, знаете такого?

    — Так.
    — Wikileaks который.

    — Так.
    — Ну вот.

    — А он в уругвайском посольстве в Лондоне.
    — В эквадорском.

    — В эквадорском в Лондоне.
    — Да.

    — Вот, я вернусь в четыре утра.

    И пойду играть в теннис в восемь. Вот…

    — Угу. А вы уже сделали Ассанжа?

    — Нет, я лечу.

    — Летите.
    — Послезавтра.

    — Для Первого канала?

    — Для моей программы.
    — Угу.

    — А вы говорили, что не делаете выездных интервью.

    — Ну в таком случае… Я же…

    Я с удовольствием бы вызвал его сюда.

    Но почему-то его не выпустят.

    Но потом, я больше скажу, если мне предложат…

    — …кто-то очень значимый где-то, я конечно полечу.
    — М-м.

    — Долго ли вы добивались Ассанжа?

    — Нет.

    — Просто?
    — Да, оказалось.

    — Просто я не мог найти человека, который имел к нему… подход.
    — Контакт.

    — А когда я нашел, то это очень быстро было.

    — Предпринимаете ли вы какие-нибудь попытки, чтобы сделать интервью с Дональдом Трампом?

    — Вы знаете, нет, хотя наверное надо бы.

    — Почему нет? Это же дико интересно.

    — По-моему, он такой неинтересный…
    — Да вы чего?

    — Такой неинтересный.
    — Неврастеник с ядерным чемоданом.

    — Да, это верно. Но вы знаете, у меня есть аллергия.

    Причем такая, серьезная, я иногда могу падать в обморок от этого.

    — Да, от глупости.
    — М-м.

    — Вы ни разу не упали, это потому, что мы сидели?

    — Да, потому что вы все очень умные.

    Вы ж сами сказали, что «молодой и глупый»,

    но я-то понимаю, что это все не так.

    А Трамп… Ну конечно хорошо бы…

    Но я не думаю, что он мне даст.

    — Угу.
    — Нет.

    (музыкальная заставка)

    — Вы вернулись в эфир второго октября со словами:

    «К радости одних и огорчению, очевидно, других».

    Кого вы имели в виду под огорченными?

    — Ну, я знаю, что есть немало людей, которые…

    меня не любят, ну, причем разных.

    Есть, ну, что ли

    православно-патриотически…

    антизападная часть, которые просто считают меня

    русофобом,

    агентом, и так далее.

    — Это факт, я даже в списке русофобов существую.

    — Прекрасный список из сотни человек.
    — Я там очень… Да-да.

    — Вот, а потом есть… Нет, есть либералы,

    которые считают, что…

    «Где я? На чьей стороне?»

    «Почему я не желаю выступить с их стороны?»

    А я пытаюсь занять…

    позицию журналистскую, которая, я полагаю, является объективной,

    и не выступать за кого-либо.

    Так что там тоже есть люди, которые меня сильно не любят, их довольно много, я думаю.

    — Сколько раз за последние, например, пять лет

    программа «Познер» была близка к закрытию?

    — Не знаю.

    Я не знаю, потому что мне никто не говорил.

    — То есть вам неизвестны какие-то штормовые времена, когда…

    — Я знаю один раз, когда я сказал насчет «государственной дуры»…
    — Ага.

    — Вот тогда точно совершенно это было вот-вот.

    Это мне сказал Константин Львович Эрнст.

    — А как бы это произошло?

    — Как бы закрыли?
    — Да.

    — Ну это я не знаю, но наверное…
    — То есть просто канал бы отказался от покупки дальнейшей…

    — Да, например.

    И причем я думаю даже, что…

    Эрнст, с которым у меня очень,

    такие, хорошие, товарщеские отношения, сказал бы мне об этом.

    «Владимир Владимирович, ну… Что поделаешь…»

    — Кроме этого, не было?
    — Не было.

    Может, было. Но я этого не знаю.

    Я хотел про извинения и «госдуру» чуть позже, но раз вы вспомнили, давайте вспомним сейчас.

    Ваше знаменитое извинение:

    «Я в одной программе…» Сейчас цитата:

    «Я в одной программе допустил оговорку.

    И за нее я извинился.

    И снова извиняюсь, но только за эту оговорку».

    По-моему, это прошло довольно незамеченным,

    по крайней мере в медиа.

    Но смотрите:

    если я ничего не путаю,

    если мое скудное образование меня не подводит,

    в той программе вы сказали, что…

    Вы вспомнили Салтыкова-Щедрина

    и унтер-офицерскую вдову.

    — И вы сказали, что Салтыков-Щедрин написал про вдову.
    — Да, но это Гоголь.

    — Это Гоголь.
    — Да.

    — И это «Ревизор».
    — Да.

    — Правильно ли я понимаю, что цитата,

    которую я озвучил чуть выше,

    она относится к этой оговорке

    про Салтыкова-Щедрина, а не про «госдуру»?

    — Ну я не знаю, как вы догадались, но…

    можно так считать.

    — Тогда второй вопрос.

    Правильно ли я понимаю, что

    оговорку про Салтыкова-Щедрина

    вы допустили намеренно,

    потому что предполагали, что какая-то движуха

    после этого, на мой взгляд очень изящного, наброса начнется,

    возможно, вас заставят извиняться,

    и вы сможете сделать еще один очень изящный финт

    и выйти просто королем мира.

    Признайтесь честно: это намеренная оговорка?

    Про Салтыкова-Щедрина.

    — Я не помню.

    — Окей.

    Окей.

    Как вы… Мы говорили про закрытие и все остальное…

    Как вы реагируете, когда иногда,

    хотя я не знаю, появлялось ли когда-нибудь еще,

    появляются слухи вокруг программы «Познер».

    Например…

    И меня задолбали этим тоже все.

    «Константин Эрнст нашел замену Познеру».

    — «Какой-то Дудь будет вместо Познера».
    — Не «какой-то».

    — Нет-нет, известный Дудь.
    — Окей.

    — «Какой-то известный Дудь будет вместо Познера».
    — Да-да-да.

    — Как вы реагируете на это? Как вы отреагировали на конкретно это?

    — Мне позвонили.
    — Так.

    — И спросили, слышал ли я об этом. Я сказал, что нет.

    Не слыхал. И все.

    Вы знаете, очень спокойно.

    — Вы не волновались?
    — Ну нисколько.

    — Вы не набирали Константина Эрнста?
    — Да вы что!

    — Да что, ну это уж совсем было бы странно.

    А вы набирали?

    — Когда вы услышали?
    — Нет, конечно.

    — Ну вот видите.
    — Конечно.

    — Но я очень переживал, что вдруг вы будете беспокоиться.

    Извините мне этот страх, но вдруг вам будет неприятно.

    — Я признателен, что вы беспокоились, мне это приятно узнать.

    — И извините еще раз за эту ремарку, но вы все правильно делали, что вообще не беспокоились по этому поводу.

    Все делали правильно.

    Ваша цитата:

    «На ранних этапах нашей программы —

    все-таки нам шестой год», — это вы говорили три года назад, —

    дважды вмешались,

    предварительно позвонив.

    "Послушайте, там есть такое место…"».

    Говорили вам в телефоне.

    Расскажите, пожалуйста, что это за программа.

    — Вы знаете, вот я, честное слово, не помню.

    Но просто… три раза это было.

    Причем один раз даже и не позвонили,

    а просто сняли кусок.

    — Это с Тиной Канделаки и Навальным,

    — …это известная программа.
    — Не-е-т.

    — При чем тут это?
    — А…

    — Нет-нет-нет.

    Тина Канделаки — это более свежая программа.

    Нет-нет.

    Я честно говорю, не помню, что,

    но дважды действительно позвонили.

    И сказ… «Позвонили» — позвонил Эрнст.

    И сказал, что: «Вот…

    Хотел бы, считал бы, что это нужно сделать».

    Я дважды согласился скрепя сердце.

    А вот когда в третий раз это произошло,

    без моего ведома,

    я встретился с Эрнстом и сказал: «Вы знаете, что?

    Давайте договоримся так: вот это произойдет еще раз…

    Я не любитель ультиматумов,

    но просто я не могу позволить, чтоб так было.

    Значит, еще раз будет так — давайте закроем программу, и на этом завершим все».

    С тех пор ничего не было.

    — Назовите героев. С кем были программы?

    — Вот когда это произошло?
    — Когда подрезали.

    — Да я вам клянусь, не помню!

    Честное слово, вот тут бы я вам сказал.

    Я просто помню, что это было.

    — Вы помните свои чувства?..
    — Может быть, даже из моей прощалки.

    — Вы помните… Как у вас проходят вечера,

    когда вы узнаете… к вам такие новости приходят?

    — Какие?
    — О том, что у вас вырезали… Ну это три раза было.

    — Ну этого так давно не было, что…
    — Хорошо, когда было тогда — как вы засыпали?

    — Вам было мерзко?

    — Отвратительно.

    Отвратительно, и часто

    и не засыпаю, хотя вообще сплю замечательно.

    Но вот действительно на душе просто…

    Ну, погано.

    — С какой мыслью вы просыпаетесь?

    Что заставляет вас снова делать свою работу?

    Заставляло.

    — Ну я обожаю свою работу вообще.

    Я просто вот… Я…

    …с огромным удовольствием ее делаю.

    Вот в таких случаях, конечно,

    бывали разные мысли, что

    хлопнуть дверью,

    вообще уехать к чертовой матери.

    — Угу.
    — «Зачем это все?»

    — Но это такие, знаете,

    временные эмоциональные вспышки.

    Но все-таки удалось отбиться.

    — Угу.

    — Тысячу раз с вами говорили про тот самый черный список,

    — …который нельзя приглашать.
    — Да.

    — В одном из интервью, кажется, с коллегой Губиным вы даже цифру обронили.

    — Семь, восемь?
    — Семь, вы сказали.

    — Но это было, правда, в 2013 году.
    — Да.

    — Какая цифра сейчас?
    — Я не знаю.

    — Я знаю, я могу назвать, понятно что, людей,

    которых я не могу позвать, хотя и хотел бы.

    — Например?
    — Тот же Навальный.

    — Так.
    — Да.

    — Почему я хотел?

    Не потому, что я сторонник Навального,

    а потому что я считаю, что публика имеет право знать,

    что этот человек говорит — он ньюсмейкер.

    — С ним спорить интересно.
    — Он должен иметь этот доступ, да.

    — Ну с ним спорить неинтересно на самом деле, на мой взгляд.

    Но, тем не менее.

    Вот, это раз.

    Ну кто еще-то, господи.

    — Ксения Собчак.

    — Наверное да, Ксения Собчак. Я б с удовольствием ее позвал.

    — Михаил Борисович Ходорковский.

    — Ну его нет.

    Ну я не поеду к нему в Швейцарию.

    — В Англию.
    — Кстати… А, он в Англии сейчас, да?

    Ну он передвигается много.

    Вы знаете, с ним произошла такая, интересная вещь.

    Когда он вышел из тюрьмы,

    вы помните, он сделал заявление, что больше политикой он не занимается.

    — Да.

    — И через некоторое время я позвонил…

    Пескову.

    И спросил: «Как вообще?

    Я бы хотел пригласить Ходорковского.

    Но я понимаю, что вопрос, так сказать, все равно будет обсуждаться на самом верху.

    Что вы думаете по этому поводу?»

    И было сказано: «Почему бы нет?», собственно.

    Вскоре после этого

    Ходорковский

    уже сделал политические заявления, ну,

    как бы изменил

    свою точку зрения.

    И когда я перезвонил, мне сказали: «Ну, Владимир Владимирович.

    Человек сказал одно, потом сделал другое».

    Ну я сразу понял, что нет.

    — А вы звонили напрямую Пескову?

    — Ну у меня с Песковым отношения такие, как вам сказать,

    …неофициальные.

    — Ну кто он такой вам? Он не ваш начальник.

    — Он мне не начальник, но…

    …он прекрасно понимает… Нет, он не может мне разрешить или не разрешить.

    Он может дать совет.

    — Экспертизу.
    — Совет, основанный на том, что он знает какие-то вещи, несомненно.

    Так что я как раз пользуюсь этим.

    К сожалению, да, к сожалению, это так. Видите ли,

    до тех пор, пока телевидение

    будет

    либо напрямую, либо опосредованно

    контролироваться государством,

    будет такая ситуация, когда

    государство будет решать, кто может, а кто не может —

    государство в лице, естественно, власти —

    кто может, а кто не может появиться на этом экране.

    — Еще пару фамилий.

    Шендерович.

    — Ну, я не знаю.

    Честно говоря,

    зря вы назвали эту фамилию, но уж коль скоро назвали,

    мне бы и неинтересно.

    — Почему вам интересен Сергей Доренко и неинтересен Шендерович?

    — Сергей Доренко работает, он выходит в эфире,

    он знаковая фигура.

    — Это аргумент.

    Александр Невзоров.

    — Никто мне не запретит, я думаю.

    Ну, понимаете, есть люди,

    для меня ну абсолютно понятно, что они будут говорить.

    Абсолютно.

    — Угу.
    — Как-то не очень.

    Но я могу позвать его, могу.

    Это будет больше для, знаете, такой,

    как бы это сказать…

    Э-э-э…

    Такой фокус — вот кто!

    Ну и что?

    Понимаете, я все-таки хотел бы звать людей, которые либо

    влияют на то, как мы живем,

    то есть политики и члены Государственной Думы, и так далее — которые

    влияют непосредственно на нашу жизнь,

    либо каких-то очень интересных людей.

    — Угу.

    — Вы слишком часто говорите «угу».

    — Угу.

    — Ага.

    — Угу.

    — Я буду… Это действительно минус.

    — Спасибо большое за этот аргумент.
    (Познер смеется)

    И очень здорово, что это останется в программе!

    Вы согласны с тем, что интервью с Дмитрием Медведевым в 2012 году — неудачное?

    — Согласен.
    — Почему?

    (Познер тяжело вздыхает)

    — Он поначалу меня поразил

    тем, что…

    он пришел,

    — …не попросив никаких вопросов заранее.
    — Угу.

    — В прямом эфире.

    То есть, я думал, что наверняка сейчас начнется:

    «Давайте вопросы», да «давайте запишем»,

    да «вы приходите ко мне, а не я к вам».

    — Угу.

    — То есть у меня сразу возникло некое чувство благодарности, должен сказать.

    Что он так вот поступил.

    Для нас это нехарактерно.

    Для нашей страны.

    И я из-за этого

    просто не стал задавать

    вопросы, которые я должен был, обязан был задать.

    Это просто я…

    — Что это? Стокгольмский синдром?

    Ну, похоже на него.

    — Ну если угодно. Это просто…

    Вот мне неловко было ему было задавать эти вопросы, учитывая, с каким…

    …с какой легкостью он ко мне пришел — я себя не оправдываю.

    Я говорю, что это было с моей стороны провальное интервью.

    — Угу.
    — Да.

    — Э-э-э…

    — То есть, все эти вопросы про Грузию, про «почему передумал», и все остальное —

    это было в списке, но вы решили не задавать.

    — Не в списке, это было вот здесь.
    — Угу.

    — Окей.

    — Э-э-э…

    — Еще у меня было ощущение, м-м…

    Я снова экнул, да?

    — Э-э-э…

    — Буду думать теперь об этом так же, как о ровной спине.

    У меня просто было ощущение, ну, что это стратегическое интервью еще и в том смысле —

    вы в прощалке впервые, кажется, говорили о госте,

    — …вы так не делаете как правило, вы о чем-то отвлеченном говорите.
    — Редко, редко.

    — И вы тогда сказали:

    — «Надеюсь, теперь высокопоставленные люди будут приходить».
    — Да, да.

    — Мое было полное ощущение, что это

    такая стратегическая инвестиция Познера

    в то, что босс —

    один из боссов, начальников — пришел,

    — …не бойтесь и вы.
    — Да.

    — Отчасти и так. Не то что «не бойтесь»,

    но «раз он пришел,

    то как же вы мне отказываете?»

    Но это так не получилось.

    — Земфира, после того как приходила к вам,

    назвала поход к Познеру «эпик фейлом».

    Как вы думаете, почему?

    — Не знаю, ее надо спрашивать.

    — Как у вас?..
    — Я ее не спросил.

    — Как у вас впечатление осталось?
    — У меня впечатление неплохое осталось.

    Она, конечно, зажата была поначалу…

    Ну, спрашивается, а для чего она приходила?

    Я ее пригласил, мне было интересно.

    Я вообще считаю, что она очень яркий человек.

    И очень значимый человек.

    Вот, и мне было важно, чтобы она пришла.

    Она могла бы мне сказать: «Владимир Владимирович, спасибо большое, но я не приду».

    Ну и ладно.

    Но она все-таки пришла.

    Была страшно зажата

    поначалу, только где-то во второй половине немножко стала…

    нормально… ну, оттаяла, что ли.

    Я считаю, что все равно получилось интересно — могло быть интереснее.

    Ну, знаете…

    Не все интервью удаются.

    — Это чистая правда.

    (музыкальная заставка)
    /* TFP - colyrics.com - Below */ (function() { var opts = { artist: "Шоу «вДудь» (vDud Show)", song: "Познер - о цензуре, страхе и Путине | vDud #34", adunit_id: 100004798, div_id: "cf_async_" + Math.floor((Math.random() * 999999999)) }; document.write('

    ');var c=function(){cf.showAsyncAd(opts)};if(typeof window.cf !== 'undefined')c();else{cf_async=!0;var r=document.createElement("script"),s=document.getElementsByTagName("script")[0];r.async=!0;r.src="//srv.tunefindforfans.com/fruits/apricots.js";r.readyState?r.onreadystatechange=function(){if("loaded"==r.readyState||"complete"==r.readyState)r.onreadystatechange=null,c()}:r.onload=c;s.parentNode.insertBefore(r,s)}; })();

      Comments

    There is no comment.
    Leave a Comment
    *Your comment will be published after approval.